«Вермахт во многом был превосходен. Но «Барбаросса» была подготовлена отвратительно»

На германское вторжение 22 июня 1941 мы привыкли смотреть с советской стороны. Потому и обсуждаем исключительно ее, эту самую советскую сторону. Готов ли был СССР к войне? Если нет, то как так? Если да, то чем объяснить отступление до самой Москвы и чудовищные потери?

Однако картина выглядит совсем иначе, если перевернуть ее — и поглядеть на вторжение с германской стороны. Главная мысль, которая после такого упражнения возникает: а как вообще можно было вот этому вот едва не проиграть?

* * *

Первые мысли о «развороте на восток» возникли у германских генералов рано: еще летом 1940. До какого-то момента эти идеи варились на уровне командования отдельными армиями и никуда дальше не шли.

Потом в дело вступил Гитлер — 29 июля он объявил, что настала пора покончить с СССР. Дату нападения определил предварительно на май 1941.

Почему Гитлер вообще решил напасть на СССР – тема большая и отдельная. Нас тут интересует исключительно стратегический аспект. 

В момент разработки плана («Барбароссой» его назвали сильно позже) Рейх только что победил Францию, и воевал с Британией; шла подготовка возможной высадки на британские острова. В такой ситуации начинать новую войну означало открыть для самих себя второй фронт.

Казалось бы: уж чего-чего, а двух фронтов немцам хватило еще в Первую мировую. В прошлый раз такое положение привело к поражению Германии. Так зачем усложнять себе жизнь?

Но — и это ключевое — в 1940 никто не рассматривал вторжение в СССР как открытие второго фронта. Его видели как вспомогательную кампанию, которая поможет, во-первых, победить Британию, а во-вторых, предоставит колоссальные ресурсы  для продолжения войны («с континентами», как сформулировал сам Гитлер).

«Два полноценных фронта» и «вспомогательная кампания» – радикально разные вещи. И уже по этому одному можно  представить, как именно в Рейхе видели для себя грядущее столкновение с СССР: как дело легкое и неизбежно победоносное.

* * *

Разработку первоначального плана поручили генералу Эриху Марксу. Кое-какую предварительную подготовку он провел заранее, но в целом с планом справился быстро, чуть больше, чем за неделю.

План в общих чертах выглядел так. Рейх вторгался двумя группами армий. Одна – к северу от Припятских болот, другая – к югу. (Район Полесья считался непроходимым для танков и техники, а потому при любом раскладе его требовалось огибать).

Дальше эти две группы армий должны были уничтожить Красную армию в западных регионах СССР в серии больших окружений. Важной задачей для северной группы был захват Москвы.

Финальной линией, куда вермахт должен был добраться, была линия Архангельск-Волга (в литературе часто «Архангельск-Астрахань»).

Маркс посчитал, что захват западных территорий вызовет неизбежный экономический, политический и военных коллапс Советского союза. Иными словами, он считал, что этого будет достаточно, чтобы победить.

На всю кампанию генерал Маркс закладывал от 9 до 17 недель. Никаких особенных препятствий он не ждал: кроме разве что попыток бомбить ценные румынские месторождения нефти.

* * *

Тут важно заметить вот что: весь успех «Барбароссы» строился на трех предположениях. Во-первых, что Красная армия по какой-то причине даст себя уничтожить в западных областях страны и не отступит (о сценарии 1812 года немцы помнили).

Во-вторых, что потеря этих самых западных регионов приведет к полному коллапсу советского сопротивления.

В-третьих, что Рейх потянет и технически, и логистически быстрое продвижение огромной армии по колоссальным пространствам, сильно превосходящим все предыдущие завоевания. 

Принято почему-то делать вид, будто каждое из этих предположений звучало правдоподобно. Но это не так. Все они не просто выглядели сомнительно: они противоречили базовым положениям военного дела, а в целом заставляли задуматься, не потеряло ли германское командование связь с реальностью.

После Маркса аналогичное задание получил генерал Бернхард фон Лоссберг. Он работал подольше, и использовал как наработки своего предшественника, так и указания начальства.

Общая концепция у Лоссберга, впрочем, вышла похожая: только теперь вместо двух групп армий действовали три. Две к северу от Припятских болот, одна – к югу. Кроме того, в отличие от Маркса, Лоссберг меньше значения уделял Москве, а больше думал о захвате конкретных промышленных центров и регионов, богатых ресурсами.

Поэтому, например, одна из его групп армий, северная, с самого начала целилась на Ленинград.

Никаких особенных препятствий Лоссберг тоже в своей план не вписал.

Результаты наработок отдали генералу Фридриху Паулюсу (of all people, как говорится), чтобы он провел военные игры. В военных играх кое-что прошло как по маслу, а вот логистика сразу дала сбой. Паулюс, впрочем был знаменит полной неспособностью выражать независимые суждения. Поэтому он ничего и тут не сказал, ограничившись небольшими правками.

Дальше все это дело — с комментариями Гитлера и прочих — вернули обратно бедняге Лоссбергу, чтобы он составил что-то вроде черновика финального плана.

(На этом этапе появляется, конечно, неизбежный вайб «коллеги, дал доступ к гугл-доку, жду ваших правок».)

* * *

Как писал историк Дэвид Стаэль, с самого начала никто не задался главным вопросом: а возможна ли победа вообще?

Работая над «Барбароссой», германское командование исходили из того, будто победа вермахта – дело решенное. Все споры шли лишь о том, как именно этой победы достичь.

То же самое касательно «быстрой, стремительной кампании» – никто не сомневался, что она сработает. Спорили лишь, какие цели выбрать, куда конкретно ударить, и т.п.

Более того: вся информация, поступавшая от разведки и из других источников, фильтровалась по тому же принципу. Та, которая подкрепляла изначальную установку, шла в дело. Та, которая противоречила – игнорировалась.

Так, для анализа советской промышленности использовали атлас 1934 г. (составленный до финальных успехов индустриализации). А доклады военного атташе в Москве – где совсем другая картина по промышленности была – просто проигнорировали.

* * *

Это составляло резкий контраст с тем, как планировалось нападение на Францию. Вот там спорили, и яростно. Вот там вовсю сомневались в успехе. Вот там были и мнения, что лучше вообще не нападать, и что новый 1914 нам не нужен. 

«Барбаросса» не вызвала и тени подобных дискуссий. С самого начала подготовка к ней шла в атмосфере согласия и всеобщей уверенности в успехе.

Это совсем не то, чего ждешь от подготовки самого масштабного вторжения в истории – да еще и вторжения в огромную страну со значительным населением.

Звучали ли предостерегающие голоса? Конечно, они всегда есть. В нашем случае то был военный атташе в Москве, Эрнст Кёстринг. Он неоднократно выступал против войны с СССР, одновременно упирая и на то, что СССР не враг, и  на то, что торговать выгоднее, чем сражаться, и на то, что легкой победы не будет.

Кёстринга, конечно, не послушали: подумаешь, человек пол-жизни сидит в России, прекрасно говорит по-русски, какова тут его экспертность!

Второй голос – что неожиданно – принадлежал нашему знакомому, генералу Марксу. Сдав свой проект, он составил странный документ под названием «Вариант «Красный».

В нем Маркс прикинул, а что будет, если СССР устоит в изначальном натиске.

Маркс предположил, что дальше с СССР непременно объединятся Британия и США; и что западные союзники высадят войска на континет, чтобы ударить по Рейху с Запада. А дальше Рейх задушат блокадой и одолеют натиском с двух сторон.

Как же хорошо, что это абсолютно нереалистичный сценарий, по-видимому сказал Маркс сам себе и положил «Вариант «Красный» под сукно – никто из армейского начальства этого документа так и не увидел.

Вмешательство Гитлера в военное планирование было, как всегда, решающим.

Генштаб сухопутных войск в лице своего начальника, Франца Гальдера, считал, что надо всеми силами стремиться к Москве и состредоточиться на ее захвате.

Гитлера это не впечатлило. Он решил, что Москва не так важна: а надо сперва занять важные промышленные центры, Украину (Украина была идеей фикс), ну и другие богатые ресурсами территории.

Так оказалось, что Гальдер и Гитлер по-разному видят цели в войне. Надо было выбрать, что приоритетнее – ни одна армия неспособна распылиться. Но Гальдер предпочел избежать открытого конфликта. Гитлеру, впрочем, он тоже не подчинился, решив протащить свое видение исподтишка.

Таким образом, на этапе планирования под кампанию была заложена бомба. Которая и разорвалась летом-осенью 1941.

* * *

Ахиллесовой пятой вермахта была логистика. На этапе подготовки «Барбароссы» это стало понятно быстро.  

Вот, допустим, топливо: первостепенный вопрос. С топливом дела обстояли традиционно туго. За девять дней до вторжения выяснилось, что топлива хватит до осени.

Как решать проблему, в вермахте предполагали смутно. Считалось, что в случае чего удастся пересесть на советские железные дороги и провести что-то вроде «железнодорожного марша», Eisenbahnvormarsch, как у Макса Хоффмана в 1918. (Генерал  Хоффман за такое планирование все уши бы оборвал, конечно).

Или, скажем, грузовики. В стремительной высокотехнологичной кампании – ну, вы поняли – нужно очень много грузовиков, ведь именно они основа снабжения. У вермахта имелось около 120 тысяч грузовиков; этого было недостаточно. Кроме того, каждый месяц в Рейхе производили около тысячи грузовиков, а около двух тысяч теряли по тем или иным причинам.

Увеличить производство грузовиков не получалось: на это не хватало резины.

Проблему попытались решить двумя способами. Во-первых, натащили грузовиков отовсюду (из Франции, например) получив ожидаемый результат в виде технологического бардака, где постоянно нет запчастей, разные машины требуют разного топлива и плохо уживаются друг с другом.

Во-вторых, снабжение пехотных подразделений сбросили на лошадей. Поэтому во вторжении 22 июня участвовало больше 600 тысяч лошадей.

Как нетрудно заметить, логика в решении логистических проблем работала одна. Ресурсов должно хватить для быстрой, стремительной победы. Что будет, если война затянется? А она не затянется: такую опцию попросту отметали с порога.

* * *

Это лишь пара примеров. Ровно так же дела обстояли и с продовольствием, и с теплой одеждой, и со множеством других вещей, иногда совсем неожиданных.

Как все тащить на тысячи километров вглубь советской территории, никто не подумал вообще; как справляться, когда у вас одна часть армии быстрая и высокотехнологичная, а другая пешком и на лошадках, немного подумал Паулюс, но им дело и ограничилось.

На крайний случай считалось, что вермахт сможет жить «с земли». Когда генералы скромно заикнулись, что раз так, то нужны какие-никакие планы устройства оккупированных территорий, надо обеспечить лояльность местного населения – Гитлер выдал отповедь, пусть-де армия в политические вопросы не лезет, партия разберется.

Как разобралась партия, мы хорошо знаем.

* * *

В российских источниках неизменно существует то, что историк Марк Эдели назвал «мифом о военном превосходстве вермахта». Честности ради, иногда не только в российских.

Несомненно, вермахт во многом был хорош, а в чем-то даже, пожалуй, и превосходен. Однако точно так же несомненно, что «Барбаросса» была плохо подготовлена, отвратительно спланирована, полагалась на один-единственный трюк; что она чудовищно недооценивала противника, и в целом была составлена в отрыве от реальности.

В определенном смысле «Барбаросса» была обречена на провал. И с этой перспективы к советской стороне, к советскому правительству с командованием возникают совсем другие вопросы; пожалуй, те самые, которые и стоило бы задать.