«В зоопарке все животные ведут себя пристойно, кроме обезьян. Чувствуется, что это уже без пяти минут люди»

«Только разбитые судьбы можно признать удавшимися. В любом, кто хоть в чем-то преуспел, есть нечто от шарлатана», — вопреки репутации «короля пессимизма», размышления Эмиля словно несут освобождающий заряд. Критики признают, что осознание абсурдности жизни по Чорану рождает странное, нигилистическое ощущение легкости и свободы.

«Я создан для того, чтобы произносить резкие монологи. Лишь поверхностные мыслители обращаются с идеями деликатно», — философ настаивал, что единственный способ глубоко соприкоснуться с другим человеком — погрузиться как можно глубже в самого себя. И давал совет как справляться с меланхолией.

«Грамматика — лучшее средство от хандры. Заниматься иностранным языком, рыться в словарях, сладострастно доискиваться до мелочей, сравнивать разные учебники, выписывать в столбик слова и обороты, не имеющие ничего общего с вашим настроением, — сколько способов одолеть хандру! Во время немецкой оккупации я носил с собой списки английских слов, которые учил на память в метро и в очередях за табаком или бакалеей».

«Я создан давать мудрые советы — и вести себя как последний дурак», — признавался Эмиль, добавляя, что если бы он действовал в соответствии со своим первым побуждением, то только бы и делал, что целыми днями писал бранные и прощальные письма.

В 1937-м Чоран едет в Париж, получив стипендию Института Франции в Бухаресте. Посещает философские семинары в Сорбонне, пишет диссертацию по Ницше, но в какой-то момент все бросает, покупает велосипед и год колесит по Франции. Окончив-таки институт, возвращается в Румынию, преподает в провинциальных школах.

В 1941-м является в Париж уже советником по культуре румынского посольства. Но вскоре его увольняют с формулировкой: «За бесполезностью».

В кажущийся момент краха начинается самая продуктивная часть творчества Эмиля. Чоран пишет книги на французском, и спустя полвека неизвестный румынский эмигрант становится гордостью французской словесности.

«Что есть истина?» — вопрос, конечно, основополагающий. Но чего он стоит рядом с вопросом: «Как переносить жизнь?» А этот последний бледнеет рядом с другим: «Как выносить себя?». Вот поистине ключевой вопрос, на который никто не в состоянии нам ответить».

Книги афоризмов и эссе Чорана несут мрачный скепсис и неверие в прогресс, анализируя ходячие предрассудки и иллюзии. Автор безжалостен к себе и к человеку в целом. Писатель был нелюдим, жил в бедности, сторонился известности и отказался практически от всех премий, что ему присуждали. Много думал о смерти и преждевременном уходе из жизни. И выдал дельный совет.

«Избавиться от жизни значит лишить себя удовольствия смеяться над ней. Единственный возможный ответ человеку, который заявляет вам о своем намерении покончить с собой».

Чоран уверен, что лучший способ обрести верных друзей — поздравлять их с неудачами.

Философ признавался, что предпочитал женщин мужчинам, поскольку женщины обладают перед мужчинами преимуществом.

«Они менее уравновешенны, а значит, более сложно устроены, более проницательны и более циничны, не говоря уже о том таинственном превосходстве, которое дало им тысячелетнее рабство».

«Ничто так не препятствует освобождению, как потребность в неудаче», — писатель уточнял, что можно вообразить и предвидеть всё, кроме глубины своего падения.

«Пока дантист терзал мои челюсти, я думал о том, что время — единственное, о чем стоит размышлять, что именно благодаря ему я сижу в этом роковом кресле, и что все трещит по швам, включая остатки моих зубов».

При малейшем недовольстве, а тем паче при малейшем огорчении писатель советовал скорее бежать на ближайшее кладбище, где сразу обретаешь такое спокойствие, которого не найдешь больше нигде.

«Прошёлся по кладбищу Монпарнас. Все — молодые и старые — строили планы на будущее. Больше не строят. Чудесное лекарство на один прием».

«Когда целыми днями напролет читаешь тексты, где говорится о спокойствии, созерцании и самоотречении, хочется выйти на улицу и набить морду первому встречному», — Чоран считал, что по мере того, как слабеет память, похвалы, которые нам когда-то расточали, стираются, а проклятия остаются. И это справедливо: похвалы редко бывали заслуженными, тогда как проклятия бросают некоторый свет на то, чего раньше мы о себе не знали.